Солнечный удар

Вчера был первый в моей жизни рабочий день. А точнее первые рабочие 1 час и 20 минут. У меня целых два студента ( глаза разбегаются, даже не знаю, куда смотреть) Мальчик-одиннадцатиклассник и девочка-семиклассница. Ломаю голову, как сделать так, чтоб ему не было скучно, а ей было понятно.
Вообще надо же начинать с чего-то. Путь в тысячу миль начинается с первого шага. Я рада, что сделала это шажок, пусть и такой маленький. Жизнь прекрасна, а весна принесла новые знакомства и веру в светлое будущее.

Человек – сложная целостная система, которая в свою очередь является компонентом более сложных систем – биологической и социальной. Это обусловлено тем, что человек является существом как биологическим, так и социальным. — читаю я в учебнике по философии. Час ночи, первая пара в семь тридцать, а знаю, что вру себе уговаривая прочитать хотя бы еще страничку. Не пойду я на нее. Стыдно приходить неготовой в группу из 5 человек, где все пятеро неготовы))) Но почему-то вдруг стало не стыдно не готовиться. Даже весело. Читаю бишкекские блоги и с каждым следующим понимаю, что ничего в этой жизни не понимаю. А понимание только начинает приходить. Безумное количество замечательных интересных людей. На душе теплее от этого как-то даже. «Она любила летать по ночам…» поет Макаревич, и я летаааююю…где-то летаю. Там, должно быть, интересно. На самом деле стараюсь опустить себя на землю, но как-то вот в последнее время мое неизменное социальное вдруг сдает позиции. Биологическое просто подавляяяяет его, подавляет))) а мне становится наплевать. У меня где-то глубоко весна. Слышу странный звук — лед трескается. Даже не верится, что сердце наконец тает… только бы не спугнули, оно и так слишком долго во льдах сидело. «ААНг, е-мое, повелитель стихий». Аж самой сравнение понравилось. И правда ведь, оно все может…сердце)))

Осенило. Недавно совсем. Причину всех своих проблем нашла. Нашла…
Херовая, блин, причина. Измена. Кто, кому, с кем??? Сама себе с неизвестной дамой там же где-то в голове.
По-дурацки как-то все, но все-таки осознала, что боюсь принять себя такой, какая есть. Те, кого я винила на самом деле не виноваты. Виноваты мы сами, я в частности, моя голова забитая нелепыми неактуальными стереотипами. Я вру сама себе, я себе изменяю. Готова признаться, как в клубе анонимных алкоголиков. Вот только почему? Откуда взялось это неприятие. Почему мне так тяжело принять себя и перестать на этом зацикливаться. Так много мыслей одновременно кишит в голове.

На самом деле просто ведь все. Даже обидно, как банально. Живешь так, думаешь, что ты такая вся ох…енная, неповторимая, твои страдания сугубо индивидуальны и никто тебя, несчастную, в этой жизни не понимает. Отчасти для каждого это правда, а на деле хуйня это все, товарищи. Таких же еще миллионы миллионов, и, лучше радуйся тому, что у тебя все на самом деле прекрасно, а ты, бл.., строишь из себя непонятно что вообще. Высшие цели преследуем, самореализация нам нужна. Да какая тут может быть самореализация, когда ты, дура, ни о чем кроме себя, любимой, божественной, не думаешь? Хочешь любить??? Так люби!!! Орать? Ори!!! Так ведь никто не запрещает. И только это въедливое чувство где-то тихо так свербит, напоминает о том, что тебе самой это все не по душе. Что душа просит…просит чего-то, и ты мечешься, и не принимаешь себя, терпеть себя не можешь и одновременно пытаешься доказать, что не страдаешь нарциссизмом, а в итоге…ИЗМЕНА.

И все, на самом деле, прекрасно. И жизнь прекрасна. А нет его…чего-то того, что нужно…
Как научиться принимать себя таким, какой есть, не думая о том, что скажут другие…и не в ущерб другим.Иногда кажется, сделаешь шаг в сторону — и все увидят то, о чем всегда догадывались: на самом деле ты едва ли что-то из себя представляешь.

Random thoughts, lost in the current of others

После обеда вышли из ярко и горячо освещенной столовой на
палубу и остановились у поручней. Она закрыла глаза,
ладонью наружу приложила руку к щеке, засмеялась простым,
прелестным смехом, — все было прелестно в этой маленькой
женщине, — и сказала:
— Я совсем пьяна… Вообще я совсем с ума сошла. Откуда
вы взялись? Три часа тому назад я даже не подозревала о
вашем существовании. Я даже не знаю, где вы сели. В
Самаре? Но все равно, вы милый. Это у меня голова
кружится, или мы куда-то поворачиваем?
Впереди была темнота и огни. Из темноты бил в лицо
сильный, мягкий ветер, а огни неслись куда-то в сторону:
пароход с волжским щегольством круто описывал широкую дугу,
подбегая к небольшой пристани.
Поручик взял ее руку, поднес к губам. Рука, маленькая и
сильная, пахла загаром. И блаженно и страшно замерло сердце
при мысли, как, вероятно, крепка и смугла она вся под этим
легким холстинковым платьем после целого месяца лежанья под
южным солнцем, на горячем морском песке (она сказала, что
едет из Анапы).
Поручик пробормотал:
— Сойдем…
— Куда? — спросила она удивленно.
— На этой пристани.
— Зачем?
Он промолчал. Она опять приложила тыл руки к горячей
щеке.
— Сумасшедший…
— Сойдем, — повторил он тупо. — Умоляю вас…
— Ах, да делайте, как хотите, — сказала она,
отворачиваясь.
Разбежавшийся пароход с мягким стуком ударился в тускло
освещенную пристань, и они чуть не упала друг на друга. Над
головами пролетел конец каната, потом понесло назад, и с
шумом закипела вода, загремели сходни… Поручик кинулся за
вещами.
Через минуту они прошли сонную конторку, вышли на
глубокий, по ступицу, песок и молча сели в запыленную
извозчичью пролетку. Отлогий подъем в гору, среди редких
кривых фонарей, по мягкой от пыли дороге, показался
бесконечным. Но вот поднялись, выехали и затрещали по
(мостовой, вот какая-то площадь, присутственные места,
каланча, тепло и запахи ночного летнего уездного города…
Извозчик остановился возле освещенного подъезда, за
раскрытыми дверями которого круто поднималась старая
деревянная лестница, старый, небритый лакей в розовой
косоворотке и в сюртуке недовольно взял вещи и пошел на
своих растоптанных ногах вперед. Вошли в большой, но
страшно душный, горячо накаленный за день солнцем номер с
белыми опущенными занавесками на окнах и двумя необожженными
свечами на подзеркальнике, — и как только вошли и лакей
затворил дверь, поручик так порывисто кинулся к ней и оба
так исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет
вспоминали потом эту минуту: никогда ничего подобного не
испытал за всю жизнь ни тот, ни другой.
В десять часов утра, солнечного, жаркого, счастливого, со
звоном церквей, с базаром на площади перед гостиницей, с
запахом сена, дегтя и опять всего того сложного я пахучего,
чем пахнет русский уездный город, она, эта маленькая
безыменная женщина, так и не сказавшая своего имени, шутя
называвшая себя прекрасной незнакомкой, уехала. Спали мало,
но утром, выйдя из-за ширмы возле кровати, в пять минут
умывшись и одевшись, она была свежа, как в семнадцать лет.
Смущена ли была она? Нет, очень немного. По-прежнему была
проста, весела и — уже рассудительна.
— Нет, нет, милый, — сказала она в ответ на его просьбу
ехать дальше вместе, — нет, вы должны остаться до следующего
парохода. Если поедем вместе, все будет испорчено. Мне это
будет очень неприятно. Даю вам честное слово, что я совсем
не то, что вы могли обо мне подумать. Никогда ничего даже
похожего на то, что случилось, со мной не было, да и не
будет больше. На меня точно затмение нашло… Или, вернее,
мы оба получили что-то вроде солнечного удара…
И поручик как-то легко согласился с нею. В легком и
счастливом духе он довез ее до пристани, — как раз к отходу
розового Самолета, — при всех поцеловал на палубе и едва
успел вскочить на сходни, которые уже двинули назад.
Так же легко, беззаботно и возвратился он в гостиницу.
Однако что-то уж изменилось. Номер без нее показался
каким-то совсем другим, чем был при ней. Он был еще полон
ею — и пуст. Это было странно! Еще пахло ее хорошим
английским одеколоном, еще стояла на подносе ее недопитая
чашка, а ее уже не было… И сердце поручика вдруг сжалось
такой нежностью, что поручик поспешил закурить и, хлопая
себя по голенищам стеком, несколько раз прошелся взад и
вперед по комнате.
— Странное приключение! — сказал он вслух, смеясь и
чувствуя, что на глаза его навертываются слезы. — «Даю вам
честное слово, что я совсем не то, что вы могли подумать…»
И уже уехала… Нелепая женщина!
Ширма была отодвинута, постель еще не убрана. И он
почувствовал, что просто нет сил смотреть теперь на эту
постель. Он закрыл ее ширмой, затворил окна, чтобы не
слышать базарного говора и скрипа колес, опустил белые
пузырившиеся занавески, сел на диван… Да, вот и конец
этому «дорожному приключению»! Уехала — и теперь уже
далеко, сидит, вероятно, в стеклянном белом салоне или на
палубе и смотрит на огромную, блестящую под солнцем реку, на
встречные плоты, на желтые отмели, на сияющую даль воды и
неба, на весь этот безмерный волжский простор… И прости,
и уже навсегда, навеки. — Потому что где же они теперь
могут встретиться? — «Не могу же я, подумал он, не могу же
я ни с того, ни с сего приехать в этот город, где ее муж, ее
трехлетняя девочка, вообще вся ее семья и вся ее обычная
жизнь!» И город этот показался ему каким-то особенным,
заповедным городом, и мысль о том, что она так и будет жить
в нем своей одинокой жизнью, часто, может быть, вспоминая
его, вспоминая их случайную, такую мимолетную встречу, а он
уже никогда не увидит ее, мысль эта изумила и поразила его.
Нет, этого не может быть! Это было бы слишком дико,
неестественно, неправдоподобно! — И он почувствовал такую
боль и такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без нее,
что его охватил ужас, отчаяние.
«Что за черт! — подумал он, вставая, опять принимаясь
ходить по комнате и стараясь не смотреть на постель за
ширмой. — Да что же это такое со мной? Кажется, не в
первый раз — и вот… Да что в ней особенного и что
собственно случилось? В самом деле, точно какой-то
солнечный удар! И главное, как же я проведу теперь, без
нее, целый день в этом захолустье?»
Он еще помнил ее всю, со всеми малейшими ее
особенностями, помнил запах ее загара и холстинкового
платья, ее крепкое тело, живой, простой и веселый звук ее
голоса… Чувство только что испытанных наслаждений всей ее
женской прелестью было еще живо в нем необыкновенно, но
теперь главным было все-таки это второе, совсем новое
чувство — то страдное, непонятное чувство, которого совсем
не было, пока они были вместе, которого он даже предположить
в себе не мог, затевая вчера это, как он думал, только
забавное знакомство, и о котором уже некому, некому было
сказать теперь! — «А главное, подумал он, ведь и никогда
уже не скажешь! И что делать, как прожить этот бесконечный
день, с этими воспоминаниями, с этой неразрешимой мукой, в
этом богом забытом городишке над той самой сияющей Волгой,
по которой унес ее этот розовый пароход!»
Нужно было спасаться, чем-нибудь занять, отвлечь себя,
куда-нибудь идти. Он решительно надел картуз, взял стек,
быстро прошел, звеня шпорами, по пустому коридору, сбежал по
крутой лестнице на подъезд… Да, но куда идти? У подъезда
стоял извозчик, молодой, в ловкой поддевке, и спокойно курил
цыгарку, очевидно, дожидаясь кого-то. Поручик взглянул на
него растерянно и с изумлением: как это можно так спокойно
сидеть на козлах, курить и вообще быть простым, беспечным,
равнодушным? «Вероятно, только я один так страшно несчастен
во всем этом городе», — подумал он, направляясь к базару.
Базар уже разъезжался. Он зачем-то походил по свежему
навозу среди телег, среди возов с огурцами, среди новых
мисок и горшков, и бабы, сидевшие на земле, наперебой
зазывали его, брали горшки в руки и стучали, звенели в них
пальцами, показывая их добротность, мужики оглушали его,
кричали ему «Вот первый сорт огурчики, ваше благородие!» Все
это было так глупо, нелепо, что он бежал с базара. Он зашел
в собор, где пели уже громко, весело и решительно, с
сознанием исполненного долга, потом долго шагал, кружил по
маленькому, жаркому и запущенному садику на обрыве горы, над
неоглядной светло-стальной ширью реки… Погоны и пуговицы
его кителя так нажгло, что к ним нельзя было прикоснуться.
Околыш картуза был внутри мокрый от пота, лицо пылало…
Возвратясь в гостиницу, он с наслаждением вошел в большую и
пустую прохладную столовую в нижнем этаже, с наслаждением
снял картуз и сел за столик возле открытого окна, в которое
несло жаром, но все-таки веяло воздухом, и заказал ботвинью
со льдом. Все было хорошо, во всем было безмерное счастье,
великая радость, даже в этом зное и во всех базарных
запахах, во всем этом незнакомом городишке и в этой старой
уездной гостинице была она, эта радость, а вместе с тем
сердце просто разрывалось на части. Он выпил несколько
рюмок водки, закусывая малосольными огурцами с укропом и
чувствуя, что он, не задумываясь, умер бы завтра, если бы
можно было каким- нибудь чудом вернуть ее, провести с ней
еще один, нынешний день, — провести только затем, только
затем, чтобы высказать ей и чем-нибудь доказать, убедить,
как он мучительно и восторженно любит ее… Зачем доказать?
Зачем убедить? Он не знал зачем, но это было необходимее
жизни.
— Совсем разгулялись нервы! — сказал он, наливая пятую
рюмку водки.
Он отодвинул от себя ботвинью, спросил черного кофе я
стал курить и напряженно думать: что же теперь делать ему,
как избавиться от этой внезапной, неожиданной любви? Но
избавиться — он это чувствовал слишком живо — было
невозможно. И он вдруг опять быстро встал, взял картуз и
стек и, спросив, где почта, торопливо пошел туда с уже
готовой в голове фразой телеграммы: «Отныне вея моя жизнь
навеки, до гроба, ваша, в вашей власти». — Но, дойдя до
старого толстостенного дома, где была почта и телеграф, в
ужасе остановился: он знал город, где она живет, знал, что
у нее есть муж и трехлетняя дочка, но не знал ни фамилии, ни
имени ее! Он несколько раз спрашивал ее об этом вчера за
обедом и в гостинице, и каждый раз она смеялась и говорила:
— А зачем вам нужно знать, кто я? Я Марья Маревна,
заморская царевна… Разве недостаточно с вас этого?
На углу, возле почты, была фотографическая витрина. Он
долго смотрел на большой портрет какого-то военного в густых
эполетах, с выпуклыми глазами, с низким лбом, с поразительно
великолепными бакенбардами и широчайшей грудью, сплошь
украшенной орденами… Как дико, как нелепо, страшно все
будничное, обычное, когда сердце поражено, — да, поражено,
он теперь понимал это, — этим страшным «солнечным ударом»,
слишком большой любовью, слишком большим счастьем! Он
взглянул на чету новобрачных — молодой человек в длинном
сюртуке и белом галстуке, стриженный ежиком, вытянувшийся во
фронт под руку с девицей в подвенечном газе, — перевел глаза
на портрет какой-то хорошенькой и задорной барышни в
студенческом картузе набекрень… Потом, томясь мучительной
завистью ко всем этим неизвестным ему, не страдающим людям,
стал напряженно смотреть вдоль улицы.
— Куда идти? Что делать?
Улица была совершенно пуста. Дома были все одинаковые,
белые, двухэтажные, купеческие, с большими садами, и
казалось, что в них нет ни души; белая густая пыль лежала на
мостовой; и все это слепило, все было залито жарким,
пламенным и радостным, но здесь как будто бесцельным,
солнцем. Вдали улица поднималась, горбилась и упиралась в
безоблачный, сероватый, с отблеском небосклон. В этом было
что-то южное, напоминающее Севастополь, Керчь… Анапу.
Это было особенно нестерпимо. И поручик, с опущенной
головой, щурясь от света, сосредоточенно глядя себе под
ноги, шатаясь, спотыкаясь, цепляясь шпорой за шпору, зашагал
назад.
Он вернулся в гостиницу настолько разбитый усталостью,
точно совершил огромный переход где-нибудь в Туркестане, в
Сахаре. Он, собирая последние силы, вошел в свой большой и
пустой номер. Номер был уже прибран, лишен последних следов
ее, — только одна шпилька, забытая ею, лежала на ночном
столике! Он снял китель и взглянул на себя в зеркало: лицо
его, — обычное офицерское лицо, серое от загара, с белесыми,
выгоревшими от солнца усами и голубоватой белизной глаз, от
загара казавшихся еще белее, — имело теперь возбужденное,
сумасшедшее выражение, а в белой тонкой рубашке со стоячим
крахмальным воротничком было что-то юное и глубоко
несчастное. Он лег на кровать, на спину, положил запыленные
сапоги на отвал. Окна были открыты, занавески опущены, и
легкий ветерок от времени до времени надувал их, веял в
комнату зноем нагретых железных крыш и всего этого
светоносного и совершенно теперь опустевшего безмолвного
волжского мира. Он лежал, подложив руки под затылок, и
пристально глядел в пространство перед собой. Потом стиснул
зубы, закрыл веки, чувствуя, как по щекам катятся из-под них
слезы, — и, наконец, заснул, а когда снова открыл глаза, за
занавесками уже красновато желтело вечернее солнце. Ветер
стих, в номере было душно и сухо, как в духовой печи… И
вчерашний день и нынешнее утро вспомнились так, точно они
были десять лет тому назад.
Он не спеша встал, не спеша умылся, поднял занавески,
позвонил и спросил самовар и счет, долго пил чай с лимоном.
Потом приказал привести извозчика, вынести вещи и, садясь в
пролетку, на ее рыжее, выгоревшее сиденье, дал лакею целых
пять рублей.
— А похоже, ваше благородие, что это я и привез вас
ночью! — весело сказал извозчик, берясь за вожжи.
Когда спустились к пристани, уже синела над Волгой синяя
летняя ночь, и уже много разноцветных огоньков было рассеяно
по реке, и огни висели на мачтах подбегающего парохода.
— В аккурат доставил! — сказал извозчик заискивающе.
Поручик и ему дал пять рублей, взял билет, прошел на
пристань… Так же, как вчера, был мягкий стук в ее причал
и легкое головокружение от зыбкости под ногами, потом
летящий конец, шум закипевшей и побежавшей вперед воды под
колесами несколько назад подавшегося парохода… И
необыкновенно приветливо, хорошо показалось от многолюдства
этого парохода, уже везде освещенного и пахнущего кухней.
Через минуту побежали дальше, вверх, туда же, куда унесло
и ее давеча утром.
Темная летняя заря потухала далеко впереди, сумрачно,
сонно и разноцветно отражаясь в реке, еще кое-где
светившейся дрожащей рябью вдали под ней, под этой зарей, и
плыли и плыли назад огни, рассеянные в темноте вокруг.
Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя
постаревшим на десять лет.
Приморские Альпы. 1925

впечатление многозначное и многогранное…глубокое…

Привыкла жаловаться постоянно. Хотя в последнее время живу радуясь. Открыла Ахматову. Освежило вдруг голову, как-то встормошило)))

Думали: нищие мы, нету у нас ничего,
А как стали одно за другим терять,
Так, что сделался каждый день
Поминальным днем, —
Начали песни слагать
О великой щедрости Божьей
Да о нашем бывшем богатстве.
1915

Так хорошо. Уже давно не радовалась учебе. Начало семестра как глоток свежего воздуха, когда уже нечем дышать. Наконец какой-то просвет в этом царстве тьмы — потрясающий профессорско-преподавательский состав. Такие образованные, интеллигентные люди. Приятно слушать. Сижу на парах с удовольствием, хоть и засыпаю с непривычки.

Ох и долго же я ждала этого момента!!! Но. Наверное, 3 года депрессивного ожидания, копления сил стоили того, чтобы понять, что ЖИЗНЬ, е-мое, ПРЕКРАСНА!!!

Да…действительно. Пришло время понять, что все у меня хорошо, и я просто не имею права жаловаться. Всегда это понимала, но не хотелось признавать. Сейчас осознала. Видимо нужны были эти годы проверки того факта, что что ты во Вселенную отдаешь, то она тебе и возвращает. Страх перед будущем все же остался, но появилось стойкое ощущение, что все, что я в своей жизни делала, несмотря на боль и одиночество, те годы без друзей, все мои старания, выбор специальности в университете…Все это было правильным. Да. Пока не хватает жизненного опыта, пока не удается избавиться от так глубоко укоренившегося инфантилизма и бездействия. Но я чувствую, что на верном пути. Мозги ведь на месте, и черт возьми, совсем неплохие мозги. И если я смогла изжить негатив, если я смогла противостоять тому, кто хочет меня сломить, значит, я смогу разжечь в себе огонь жажды жизни. Знаю, что смогу вырваться из этого замкнутого круга, где никто не знает, что такое жизнь, радость, смех, общие интересы, общие занятия, уважение к друг другу…люди, к которым и за которыми хочется стремиться.Знаю, что смогу избавиться от неуверенности, от боязни быть самой собой. Пожалуй, это главное от чего я должна избавиться. Я должна принять себя такой, какая есть. Каждый должен. И научиться наконец радоваться каждому прожитому дню.

Понравилась. Он тоже ничего. Не люблю чувствовать себя обязанной. Не люблю, когда не могу ответить в равной степени. Говорит,заинтересовала, потому что на двух первых свиданиях «не дала». Я вообще не собиралась никому. Сказал:очень закрытая, тяжело общаться. И мне тяжело. Я не понимаю это легкое, пофигистичное отношение к жизни. Для меня здесь все сложно и тяжело. Никто из нас двоих не виноват, что друг от друга хотим слышать совсем не то, что говорит каждый. Говорил: соскучился. Мне не сложно было сказать то же. Но зачем обнадеживать, зачем придумывать. Все слишком быстро. Он торопился, а я позвонила только раз — поздравить с днем рождения. Сама виновата в том, что с людьми мне тяжело. Сторонюсь, боюсь. С ним молчу почти. Для себя вообще необычно. Поняла, что нечего рассказывать. Открылась немного. Сказал, что еще более ебанутая, чем он. Понял, что бессмысленно долбиться в стену. Не звонит больше. Скучаю? Не знаю. А я не знаю. Ничего. Неромантичная, неласковая, холодная. Начинаю в это верить.

Кто бы знал, как я жалею, что в свое время родители дали мне слишком много свободы выбора и не заставили закончить музыкальную школу. Это было минутное помешательство, каприз, а они продали пианино. Вот никогда себе не прощу, что решила бросить. С моей любовью к музыке это просто преступление.
Решила достать свой большой-маленький игрушечный синтезатор. Займусь самообучением. Для души. Так хочется иногда самовыразиться в чем-нибудь, а ничего, блин, не умею.)))

Слушала вчера ночью sountreck к самому любимому фильму «Вечное сияние чистого разума». Музыка из эпизода с индийского праздника. Вспомнила то, о чем думала давно. Зов крови действительно существует. Несмотря на то, что в паспорте, в графе национальность стоит надпись «орус», кровей во мне столько, что не перечтешь ( не удивлюсь, если даже есть 63% х-хромосом Евы). Папа ясно: там Украина, донские казаки, волжские татары. Но мамина кровь сильнее бурлит ( не зря же скулы не европейские). Мама болгарка, но, я так думаю, болгар как таковых и не осталось, Турция ими 800 лет правила, не удивлюсь, если тут не только Турция замешана. Вероятно поэтому, все, что касается культуры Кавказа,Ближнего Востока, Центральной Азии, так откликается в моем сердце. Я вообще люблю мир, культуры, люблю совершенно разную музыку, но временами меня ничто так не цепляет, как индийские танцы, бой барабанов, бубнов индийских, воображаемый запах пряностей, красота кавказских гор, лица людей живущих там, один только вид персидских рынков пестрящих знаменитыми на весь мир коврами (обязательно приобрету такой собственноручно на их родине, обещаю себе исполнить это). Может когда-то моими предками были восточные пилигриммы…кто знает. Но кровь зовет туда больше, чем в Россию с ее не менее богатой культурой, уникальной.

Довольно странное состояние. Гормоны-то фальшивят. Переигрывают. Надоели эти постоянные смены минут полной уверенности в своих силах и возможностях и мгновений абсолютного отчаяния и обреченности терпеть все это бесконечно. (какое дурацкое предложение). На самом деле действительно надоело уже. Я чувствую, что негатив просто огромным облаком окутывает меня. Борюсь. Очень стараюсь. Иногда получается с большим успехом. Но))) всегда же кто-то виноват, только не ты, что у тебя что-то не так, как хочется, вот и тут…тянут из меня энергию. Намеренно выводят из себя, специально выбивают из колеи. Что за напасть, этот биовампиризм. Невозможно просто бороться, когда такой человек — член семьи. Очень сложно быть терпеливой, когда рядом человек, чьи качества ты в принципе не можешь не принимать отрицательно в людях вообще. Я знаю, что каждый индивидуален и любят за то, какой ты есть. Но не так-то это просто, товарищи, а если ты еще и максималист, так вообще…нервные клетки вмиг сгорают.

Мама пытается отучить ныть и жаловаться. Тааак хочется возразить. А она ведь гораздо больше понимает и гораздо больше переживает. Но как объяснить, что это очень нелегко: каждый день противостоять армии мыслей, которая не собирается-таки сдаваться и каждый день присылает все новые и новые роты, батальоны подкрепления, у которых очень тяжелая артиллерия — факты. Факты, на которые сложно закрыть глаза, которые лезут из всех щелей, как тараканы. Но с ними тоже борюсь. Выходит….Мешает скука. (еще одна причина). На самом деле тут уж жаловаться не на что. Могу только сказать, что очень сложно без единомышленников. Поэтому просто не имею права сдаваться, опускать руки.

Хочется защиты, понимания и уюта)))

Почему же так больно. Что со мной опять. Опять слезы по щекам. Наверное это дни особенные какие-то, когда напряжение особо берет верх, а слезы просто способ слегка его снять…как же парни справляются.

Сегодня я определенно была счастлива. Определенно. Обычно ведь понимаешь, что был счастлив, когда этот миг уже прошел. Но я их четко ощущаю…моменты полного счастья. Когда непроизвольно слезы катятся по щекам. В первый раз за полтора года я наконец встала на ролики. Конечно, что мне мешает делать это почаще. Но для меня это своеобразный обычай, ритуал. Рядом обязательно должна быть Ксюшка. А ее я вижу только летом. Совершенно особенное ощущение. Момент абсолютного счастья. Чувствуешь будто летишь. И рядом верный друг и близкий человек. Когда-то в далеком девятом классе так было. Словно возвращаемся туда…Полет и полное спокойствие…Не передать словами просто. Кто знает, что это такое, тот поймет, что значит свободно катиться раскинув руки…вот-вот взлетишь.

Вот только ЗАКОН ПОДЛОСТИ никогда не спит. Он вечно бодрствует. Проверено на себе несметное количество раз:
- Ах день у нее сегодня замечательный? Ага! Что-то ты, дорогая, сегодня слишком счастливая! На тебе …чтоб не расслаблялась!

И конец дня безнадежно изгажен…Другого слова и не подобрать. Снова всплывает все, что ты так тщательно пытаешься подавить, сгладить, чтобы негатив не поглотил тебя полностью. Так сложно противостоять этим негативным эмоциям, когда внутри кипит непреодолимое желание просто сказать : » Fuck u » . Чувствую себя последней скотиной, но иногда мне так хочется его обидеть, так хочется задеть за живое все его безграничное мужское эго. Конечно, я знаю, это бессмысленно, и эти мысли только разрушают меня. Я знаю, что я не злая, Я СИЛЬНАЯ…но ведь всякие силы в конце концов угасают…и мои почти на исходе. Я знаю, что о многом буду жалеть. И боюсь, что никогда не скажу ему, что очень его люблю. Я никогда не держу в себе обиды, я прощаю предательства. Но здесь мне не удается. Это так тяжело. Закрывать глаза и терпеть. Это невыносимо. Особенно, когда с каждым днем накладываются новые слои…безумно тяжело. Но я должна быть сильной. Мне нужна мудрость. И помощь. Я всегда боялась это признать. Но мне нужна помощь. Как никогда.

P.S. Но все-таки ломота в ногах от неудобных роликов навеевает приятные воспоминания…а они ведь самые дорогие)))

так сложно собрать все мысли в кучу и выплеснуть их наконец…не получается расставить их по приоритету. Просто не получается. Они такие мелкие и незначительные, но как мне хочется выплеснуть, а что именно — не понимаю. Какое-то странное состояние…какое-то странное напряженное состояние, которое реально вызывает головную боль от напряжения.

Вроде бы расставила я для себя все точки над i в отношениях с отцом. И вроде успокоилась. решила для себя, что не хочу иметь никаких точек соприкосновения с этим человеком. и несмотря на всю любовь, о которой я так и не сказала, больше ничего не хочу говорить пока. Вообще ничего…

Какая-то тяжесть на душе, в груди. Как будто нечем дышать. Ударили в солнечное сплетение…Перекрыли доступ кислорода. Просто нечем дышать, хочется вырваться ….куда…не знаю. Чувствую, что варюсь с собственном соку, нет сил ни на что, нет желаний, но хочется вырваться!!! До головокружения…

Какой-то замкнутый круг. Я так люблю своих друзей, но мне не хватает…не хватает новых людей…новых идей…нового…нового…просто задыхаюсь, нечем дышать…
А еще….гложет. Гложет. Одиночество. Я уже столько в себе изменила. Стало проще, и стала проще. Проще смотреть на некоторые вещи, что раньше не удавалось. Что-то тянет назад. В небытие. В никуда. Сзади ведь нет ничего. Туда нельзя возвращаться, но я не вижу пути вперед…не вижу.

Как в тумане на тропе, по обеим сторонам которой обрыв… видно лишь на 5 сантиметров, и ты боишься сделать шаг, потому что не знаешь, куда идти…в каком направлении двигаться, до чего дойти. И какой будет эта гора.

На краю стою… и задыхаюсь.

Сегодня негатив прямо особенно из меня прет, просто конца нет моим возмущениям и злости на несправедливость, существующую в нашем мире и в БИшкеке в частности. Но, по порядку.
Итак, номер первый:
Очень часто слышу вопрос на сообщения моего местожительства: «Рабочий городок? А это где?» Люди, очнитесь, вы что? Целый район был создан для рабочих завода Фрунзе! Уникальное круговое расположение всех коммуникаций! Но речь, собственно, не об этом. Естественно, в районе практически не осталось ни тех, кто на этом заводе работал, ни их потомков, но ЛЮДИ-ТО ЖИВУТ! Много людей здесь живет, и….как, скажите пожалуйста, жители нашего солнечного района должны добираться домой на общественном транспорте после 8 вечера, если он не ходит после восьми вечера?!?!?! Одно единственное, нормальное маршрутное такси номер 103, которое ходит по главной круговой улице. НАМ БОЛЬШЕ И НЕ НАДО! У нас и так скоро гулять негде будет, но : КАК ЛЮДЯМ ДОМОЙ ДОБИРАТЬСЯ ВЕЧЕРОМ??? Причиной возмущения явился неоднократный личный опыт. Например, сегодня гуляла я с подругами в центре города, и зная, что после десяти я точно не доберусь до дома, ушла раньше, на остановке стояла ровно в 21.22. Считайте сами. В 21.46, наконец, приехала долгожданная маршрутка, да еще и пустая, — радости моей не было предела. Захожу, водитель спрашивает ( прямо как личный шофер) : — Вам куда? — Рабочий городок. — А я до конца не поеду, я только до Льва Толстого, у меня машина сломалась, видишь, дверь не закрывается? ( Ничего, что я только что нормально ее закрыла) — А я, по-вашему. как до дома доеду? — На следующей. — А следующий когда приедет? — Да сейчас вот.
Стою дальше. Жду. Привязались двое мужчин по очереди ( думаю, надо бежать). 22.32. Стою. Принципиально. Пришлось поехать непонятно на какой и по темным переулкам идти пешком до дома.

Номер второй:
Это уже из другой области. Я ЗАТАИЛА ОБИДУ НА НАШИХ ГОРОЖАН. Меня просто убивают наши бишкекчане. Я на эту тему еще в том месяце написать хотела, но только сейчас прочитала блог уважаемого товарища ЭРКИНА УРМАНБЕТОВА, который, как и многие горожане, считает: ЦВЕТЫ, КОТОРЫЕ ВИСЯТ В ГОРШОЧКАХ ПО ГОРОДУ НАМ НЕ НУЖНЫ! КАК БУДТО ДРУГИХ ПРОБЛЕМ НЕТ!
УВАЖАЕМЫЕ БИШКЕКЧАНЕ! ОЧНИТЕСЬ! Вы что, вообще? Все мы прекрасно понимаем, что жизненно важные проблемы еще не скоро решаться, и решаться ли они вообще, — это БООООЛЬШОЙ вопрос. Так что ж? ДАВАЙТЕ НА ХЕР ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ БУДЕМ ДЕЛАТЬ!!! ЗАЧЕМ НАМ ЦВЕТОЧКИ? КРАСИВЫЙ ГОРОД? МОЖЕТ ЕЩЕ И ПОВЫРУБАЕМ ПОЛГОРОДА, КАК,НАПРИМЕР, ДЕРЕВЬЯ НА БУЛЬВАРЕ ДЗЕРЖИНСКОГО, ЧТОБЫ БУКМЕКЕРСКУЮ КОНТОРУ ПОСТАВИТЬ? А ЧТО НАМ? ДАВайте вообще ничего для преображения столицы делать не будем! А зачем? Других же дел по горло! Только вот как-то никто не делает ничего!!! А только кричит на каждом углу и возмущается ( как и я иногда). А тем людям, которые хоть что-то для города делают, надо огромное спасибо сказать!!! Спасибо ВАМ!

Номер третий:.
Люди хают сериалы. Говорят, что все, что показывают — выдумки. Могу точно сказать, что неправда это. В жизни у меня такая Санта-Барбара, что на три бразильских сериала хватило бы. Так вот сегодня начался новый кинороман на канале РТР. Называется : » НА СОЛНЕЧНОЙ СТОРОНЕ УЛИЦЫ». Не буду говорить о красоте съемки и оформления. Вот уже где действительно роман. Меня зацепило снова ЭТО. Показывают ТАшкент 1924 года. Все люди, попавшие в беду в то время, эвакуированы сюда. И местные жители Ташкента принимали их в свои дома, как родных, детям больше, чем своим давали, всем помогали, последние копейки отдавали без жалости. Вот оно человеколюбие. И никто не смотрел на национальность. А сейчас что? Дети этих людей едут на заработки в Москву и слышат, что они — чурки, что ОНИ НИКТО. Даже паспорта для них придумали миграционные, как будто для прокаженных. Да они когда-то этим самым людям жизни спасали, ценой своих порой. Всех, кто в беде был, в Азии приняла и выходили. Где же сейчас человеческое вообще? Где???? Где же эта хваленая московская цивилизованность? А нет ее. Нет.